Почему я был шпаной

 

Энгус Уотсон все школьные годы измывался над слабыми. Теперь он хочет объяснить, почему это делал и как прекратил.

С 9 до 11 лет я был настоящим бандитом. Любого одногодка, посмевшего выглядеть не как остальные, вести себя нестандартно, говорить непонятными словами или даже странно пахнуть, я считал законным кандидатом на физические и психологические атаки. Если я даже и не был самым главным «быком», то уж заводилой то был наверняка.

Спектр издевательств был широк: от психологических – постоянно долдонить человеку, что он толстый или вонючий, что он иностранец, или «голубой», или «провинился» по всем четырем этим параметрам, до физических – колоть его циркулем, бодать его в живот головой, пинать ногой в самые болезненные места.

Был у нас один парнишка, Эдмунд Джонс, желтокожий и с гигантскими ушами. От него все время воняло мочой. Его тихоня отец работал в школе учителем французского. К несчастью, в результате жестокого стечения всех этих обстоятельств Эдмунд стал у нас главным мальчиком для битья.

Как то днем в наш класс вошел мой приятель Билл Девис, который учился на класс старше меня. Включая Джонса, нас в классе оказалось четверо.

– Чем занимаетесь? – спросил Девис.

– Доводим Джонса до слез, – ответил я.

– Не, доводить до слез надо не так, – сказал Девис. Он схватил тяжеленный дешевый портфель Джонса, побегал вокруг столов по классу, чтобы набрать скорость, а потом резко затормозил перед Джонсом, швырнув сумку вперед. Портфель ударил Джонса в грудь с силой осадного тарана и раскрылся. По всему классу разлетелись бумаги, книги и конфетные фантики. – Во как довести Джонса до слез! – сказал Девис, когда рыдающий Джонс выбежал из класса.

Брутальный стиль и изобретательность Девиса произвели на меня неизгладимое впечатление. С этого дня я стал действовать гораздо смелее, вдохновеннее и безжалостнее. Я ломал дорогущие карандаши и ручки на глазах у их владельцев, высмеивал дурацкие прически мамаш своих жертв, бросался палками, перемазанными в овечьем помете и т. д. Словом, я творил ужасные вещи, и теперь, вспоминая обо всем этом, я понимаю, что гордиться мне нечем. Так почему же я все это делал?

Если не считать факта, что я был законченным мерзавцем, такое поведение было следствием того, что мне пришлось пережить в детстве. Мой старший брат не упускал случая поразвлекаться и отвесить мне оплеуху другую. Точно так же вели себя и все старосты комнат в интернате, где я поначалу учился. Один из них, например, заставлял нас пить воду до тех пор, пока нас не вырвет. Другой вынудил моего друга порезать меня армейским консервным ножом.

Мы с друзьями просто для хохмы кололи друг друга и самих себя циркулями. Мы поливали себя дезодорантом, держа баллончик как можно ближе к коже, чтобы на ней получались волдыри. У меня от этого до сих пор остались шрамы. Боль окружала нас со всех сторон, и, издеваясь над слабыми, мы, как я понимаю, просто передавали ее дальше по цепочке.

Прекратил я все это лет в 12. Мне кажется, это произошло после того, как я начал общаться с девочками. Мои родители вскладчину с еще одной семьей купили летний домик в Айл оф Уайте. В той семье росли две девочки моего возраста. Я попробовал произвести на них и их подруг впечатление, унижая тех, кто поменьше и послабее, но это вызвало у них отвращение, о чем они мне сразу и сказали. В результате я просто перестал быть шпаной. По крайней мере теперь, когда я вспоминаю те времена, мне кажется, что все произошло именно по этой причине. Хотя, может, я просто перерос это поведение.

 


See also: