История Гордона

История Гордона

До 11 лет я больше всего боялся, что отец уйдет из дома. После 11 я стал больше всего бояться, что он вернется.

Впервые отец ушел от нас, когда мне было 10… и, как это бывает с большинством детей, я думал, что это случилось по моей вине.

Вернулся он в семью, когда мне стукнуло 11. Я воспринял это с радостью, волнением, надеждой и страхом… любит ли он нас настолько, чтобы остаться навсегда? Станем мы нормальной семьей, будем ли ходить в парк и играть там в мяч, повезет ли он нас, как всех других нормальных детей, в какое нибудь путешествие?

Но моя эйфория была недолгой. Уже где то через две недели отец отозвал меня в сторонку. Я был в семье самым младшим, и бог знает почему он решил рассказать все именно мне и никому больше… он просто сказал:

– Я здесь оставаться не могу. Я не люблю вашу мать и не люблю всех вас, детей.

А потом взял и ушел.

Я был совершенно опустошен: «Что не так со мной? Что не так со всеми нами?»

В очередной раз мы увидели его только через два года. В 1974 м он внезапно приехал на рождественский обед. Я был в полном восторге – наконец то у нас будет нормальный семейный праздник!

Мама накрыла и украсила стол, постаралась приготовить особые праздничные блюда. Но отцу не понравились закуски, и он буквально взбесился:

– Какого хрена! Ты транжиришь мои алименты на креветочные салаты!

С этими словами он вскочил на ноги, схватился за край стола и одним могучим движением швырнул его в сторону матери. Крышка стола ударила ее по лбу, и мама отлетела прямо в стену комнаты и рухнула на пол среди осколков посуды, стаканов и рождественских украшений. Бедная мама потеряла сознание еще до того, как оказалась на полу. С момента появления отца в доме прошло всего 20 минут.

Охваченный яростью отец выбежал из дома… и больше уже никогда не возвращался.

Игра в молчанку

Отец ненавидел маму и поэтому наказывал ее, унижая нас, своих детей. Он обзывал нас дебилами или идиотами. Сколько я себя помню, он со мной даже ни разу не поговорил по человечески.

Я очень неплохо играл в футбол, и это увлечение должно было бы быть для меня источником радости, если бы отец не превращал каждую игру в адские муки. Перед матчами он обещал мне дать 20 центов, если я забью гол. Но если забить мне не удавалось, он целых три дня со мной не разговаривал.

Он наказывал меня, отказываясь со мной общаться. И это происходило снова и снова. Эта игра в молчанку доставляла мне гораздо больше страданий, чем вербальное насилие с его стороны. «Ну и сволочь же ты!» – каждый раз думал я.

Родители не понимают, что игра в молчанку может быть для ребенка гораздо болезненнее даже физических избиений.

Мы со старшим братом Дэвидом жили в одной комнате. Дэвид брал пример с отца, склонного к домашнему насилию, и был таким же мучителем, как и он.


See also: